Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

— Да ладно! — еще больше удивилась Таня. — Гляди-ка, какие познания!

— Ну, — Саша никак не мог проснуться. — Представь: такой Игнат сидит у себя в кабинете и потихоньку журналы мод полистывает…

— Гы-ы-ы, — закатилась Таня. — А серьезно?

— А серьезно, сказал: так, мол, и так, для нищих врачей из соцстран сделано исключение, разрешено не в костюмах с галстуками, а в стиле кэжуал. А я и знать не знаю, чего это такое.

— Ну это такой стиль, Саша, — начала объяснять Татьяна.

— Танюш, какой, в жопу, стиль? — перебил ее Корольков. — У меня одни джинсы более-менее приличные, «левиса», и один джемпер, тот, который Лёхе малой оказался после того, как ты его постирала, и вы мне его отдали. Вот и весь стиль.

— Ну вот это и есть кэжуал, Саша, — успокоила его Татьяна. — Джинсы, джемпера, футболки, блейзеры…

— Клубный пиджак? — закатился Корольков. — Туда тоже можно!

— Да ну тебя! — тоже засмеялась Таня. — Там еще туфли надо — желательно рыжие, кожаные. И хорошо бы сверху такой, знаешь, пиджак с замшевыми заплатками на локтях. Вот.

— Ну бли-и-ин… — вконец расстроился Саша. — Нету у меня с заплатками.

— Ладно, не стоит впадать в отчаяние, — подытожила Таня. — Посмотрим, что там у тебя есть кэжуалистого.

Корольков, положив трубку, сделал над собой усилие и встал с кровати: нужно было приводить себя в порядок и ехать к Мусину.

Он принял душ и, глядя в висящее над раковиной зеркало, долго размышлял: бриться или все-таки еще денек подождать? Плюнув, решил последовать принципу: если есть сомнения, лучше не делать, и вышел из ванной.

Профессор Гольденберг открыла ему дверь сама:

— Са-а-а-а-аша! — пропела она. — Заходи, дружочек, заходи.

— Добрый вечер, Суламифь Рувимовна! — почтительно поздоровался он.

— Сёма! — крикнула хозяйка в сторону кабинета. — Выходи! Пришел Саша.

Вдвоем они долго пытались уговорить Королькова поужинать, а тот наотрез отказывался до тех пор, пока Мусин не махнул рукой:

— Ладно, Сулико, оставь уже его в покое, ты же видишь — этот упрямый мальчишка кушать не станет. Пошли, Саша! — позвал он. — Выпьем.

Корольков нечасто, но все-таки бывал у Мусина дома, и всякий раз — сам он долго не мог понять, почему — ему становилось грустно. Однако в какой-то момент Саша понял, откуда такие невеселые ассоциации: квартира Семёна Марковича и Суламифи Рувимовны — типичная интеллигентская квартира, с огромным количеством книг, обязательными фотографиями из каких-нибудь походов или стройотрядов да парой-тройкой картин знакомых художников на стенах — весьма отчетливо напоминала ему о Кате.

Удивительно, но Саша словно знал об этой девушке все: и как она росла, и откуда приехали в Новосибирск ее родители, как воевали дедушки и как жили после войны, где работали бабушки и где бывали в отпуске родители… Катя была словно книга в его руках, но книга не прочитанная до конца, а так — будто бы пролистанная наскоро, в предвкушении долгого и вдумчивого изучения, которое, к сожалению и неизбывной грусти, так и не случилось. Но основные вехи этой до конца не прочитанной книги остались в памяти навсегда…

Странно, думал иногда он, мы с ней так недолго были вместе, а я столько, оказывается, о ней знаю. Причем то, что Катя рассказывала о себе, ложилось в сознание и в душу как само собой разумеющееся, не вызывая ни удивления, ни тем более отторжения, настолько она была открытым, искренним и гармоничным человеком.

Квартира, в которой жила Катя, досталась ей от родителей, и она ничего не меняла в ней. Катя выросла в этой квартире и любила в ней все: потертый палас с необычным гуцульским узором в гостиной, пузатый желтый комод в спальне — бабушкино наследство, торшер с абажуром абрикосового цвета, который папа и мама в свое время выпросили совсем сломанным и уже определенным на помойку у хозяйки квартиры, где жили до рождения Кати. Потом этот торшер реставрировал знаменитый ныне местный художник, а в те времена — студент худфака Михаил Сырников, и торшер светил верой и правдой многие годы… И кухонный гарнитур, который отец Кати сделал сам из натурального дерева, и вышел он настолько добротным, удобным и необычным, что ей завидовали девчонки: «Как богато выглядит у вас кухня, Катюх». А еще — неимоверное количество книг, которые были Катиными друзьями. Катя любила книги, часто, подойдя к полкам, ласково гладила корешки знакомых с детства томов.

Книги были повсюду. В большой комнате вдоль самой длинной стены стояла приобретенная в восьмидесятые годы «стенка», и все полки — как открытые, так и закрытые дверками — были заняты книгами. Никакого хрусталя и сервизов — вся посуда хранилась на кухне, в гостиной же царили книги.

А еще — старенький проигрыватель и огромное количество виниловых дисков, которые во времена Катиного детства назывались просто пластинками. Они были разные, довольно много детских, выбросить которые рука не поднималась просто потому, что это была такая существенная часть ее, Катиной жизни, что без этих потертых конвертов (некоторые — изрисованные неразумной детской ручонкой) с немного поцарапанными пластинками внутри она не представляла саму себя. Остальные — родительские: Далида, Джо Дассен, Демис Руссос, Луи Армстронг и Глория Гейнор, сборники эстрадных песен стран ближнего зарубежья (дальнее в те годы было по понятным причинам недоступно даже в виде пластинок). И ни одной пластинки с отечественными эстрадными композициями тех времен.